Подписка 2019

«Гросслазарет» в Славуте — лагерь смерти

08 мая 2008


Время быстротечно. Врачу Максиму Ермакову было 27, когда началась Великая Отечественная война. Минуло почти 67 лет, но пережитое не забывается, память бередит душу. Публикуем воспоминания ветерана.

В 1939 году после окончания Минского мединститута меня призвали на действительную службу в Красную Армию. Участвовал в воссоединении Западной Белоруссии, в войне с белофиннами, в освобождении Прибалтики... Отечественную войну встретил на границе около Белостока. Был командиром санитарной роты, начальником медицинской службы полка, медсанбата дивизии.

В ноябре 1942 года в одном из боев под Воронежем получил контузию и попал в плен. На открытых платформах нас привезли в Харьков. В дороге от голода и ран многие ослабели. Тех, кто не мог передвигаться, расстреляли. Оставшихся пленных доставили в фашистскую тюрьму. Во время проверки меня заподозрили в том, что я комиссар, 4 дня подвергали изуверским пыткам и приговорили к расстрелу.

На месте казни присутствовал гестаповский эскулап. Удалось сказать ему, что я тоже врач. Он вывел меня из колонны смертников и устроил экзамен, спросил, знаю ли ученых-медиков Вирхова, Кохера, Бергмана. Ответил на все вопросы. Фашисту это понравилось, мой расстрел отменили.

Через день нас погрузили в товарные вагоны и отправили в неизвестном направлении. Каждый вагон был до отказа забит пленными, царило невыносимое зловоние от испражнений и от трупов умерших. На третьи сутки состав остановился в Кременчуге. Вагоны открыли, рядом стояли охранники с собаками. Впервые за время пути нас покормили. Из цистерны ассенизационной машины наливали вонючий суп — прелое просо с гнилым картофелем. Посуды у пленных не было — подставляли пилотки или полы шинелей. Ели бурду, не обращая внимания на то, что цистерна покрыта толстым слоем засохших каловых масс. Рядом остановился пассажирский поезд. Роскошно одетые мужчины и женщины улыбались из окон и махали нам руками. Это были туристы из Германии, совершавшие экскурсии по городам оккупированной территории СССР.

Наш состав из 18 вагонов снова тронулся в путь и прибыл в городок Славута Хмельницкой области. Здесь располагался «Гросслазарет» для раненых и больных советских военнопленных. В нашем вагоне за пять суток умерли 19 человек; ослабевших пристрелили, трупы сбросили в траншеи; оставшихся в живых отправили на «лечение».

«Гросслазарет» размещался в 10 трехэтажных кирпичных корпусах бывшего военного городка, обнесенных 7 рядами колючей проволоки; по 2 ряда «колючки» было и вокруг каждого здания. На вышках с пулеметами и прожекторами круглосуточно дежурила вооруженная охрана, территорию патрулировали охранники с собаками. В лагере «лечились» более 10000 человек.

Я попал в 7-й корпус, там работали фельдшеры Евгений Осипов из Ленинградской области и Владимир Колобков из Московской. Они служили на одном из военных кораблей Черноморского флота. Корабль фашисты потопили, а экипаж пленили.

На второй день меня привели к главврачу «Гросслазарета» доктору Борби. «Кто вы?» — спросил он по-русски. «Ермаков Максим, хирург», — ответил я. «Вам, коллега, повезло — будете заведовать отделением. Благодарите Бога и фюрера. Сможете поправить свое здоровье, а главное — выжить. Перед вами открывается богатейшая практика любых операций — независимо от их исхода, без угрызений совести за ошибки, так как наши паци­енты обречены на смерть. Надеюсь, мы понимаем друг друга».

Борби внимательно смотрел на меня, стремясь понять, какое впечатление произвели его слова. Я молчал, переживая услышанное. Любые операции... Обречены... Смерть... Ошибки... Эти понятия не укладывались в моем сознании. Борби продолжал: «Вам, коллега, нужно набить руку: опытные хирурги ценятся в любом государстве. Предупреждаю — малейшее снисхождение к раненым и больным будет стоить жизни...»

Вернувшись в отделение, я рассказал о встрече с Борби Евгению и Владимиру. Они подтвердили: здесь никого не лечат, пленные умирают от ран, болезней, голода. Расстреливают за малейшую провинность, травят собаками, которые рвут людей в клочья…

После беседы пошел на обход. В казарме захватило дыхание от непереносимого запаха испражнений и разлагавшихся трупов. При входе стояла параша из усеченной бочки, переполненная фекалиями. Многие раненые и больные от истощения не поднимались, страдали недержанием мочи, профузными дизентерийными и безбелковыми поносами, отеками лица и конечностей. Нечистоты с верхних нар стекали вниз…

Узникам изредка давали суп из мяса павших лошадей, ежедневный рацион — 200 г хлеба из черных отрубей с древесными опилками и котелок отвратительной болтушки. Похоронная команда каждое утро вывозила из «лазарета» сотни окоченелых трупов — зрелище леденило кровь. Похоронники, страдавшие от голода, нередко вырезали у трупов сердца и печень, пекли на костре и ели. Узнав об этом, фашисты устроили показательные расстрелы «людоедов». А ведь, по сути, сами были хуже любых людоедов! Похоронные команды менялись каждые 10 дней — их уничтожали и набирали новые.

Рядом с нашим отделением находилась операционная. Три дня в неделю «оперировали» — в основном сам Борби и его помощник — врач Станок, палач и предатель: варварски ампутировали больным конечности, производили трепанацию черепа, вскрывали грудные клетки… Многие пациенты умирали на операционном столе.

Мы с Осиповым и Колобковым решили бежать. Требовался хоть какой-то инструмент для побега. Однажды я попросил у Борби разрешения присутствовать на операции и похвалил его как хирурга. Он был польщен, пообещал участие и мне, а потом велел разложить инструменты по законам хирургического искусства (Lege artis). Улучив  момент, я спрятал за пояс ножницы, которыми снимают гипсовые повязки. Ими можно было перекусывать проволоку. Когда рассказал друзьям о ножницах, они ликовали.

Вместе с Евгением и Владимиром мы оказывали посильную помощь раненым. Получая на день 2 перевязочных пакета, резали их на салфетки, смачивали в растворе риванола и накладывали на раны. Перевязки делали бинтами из белья умерших, ежедневно перевязывали до 25 человек. Об этом узнали в соседних отделениях. Раненые готовили бинты и занимали места, освободившиеся после выноса тел покойников.

Через некоторое время мы познакомились с начальником лагерной аптеки Городецким. Он стал помогать нам перевязочными средствами и медикамента­ми. Наш замысел о побеге одобрил, но по состоянию здоровья бежать не рисковал.

О лечении пленных узнал Борби. «Коллега Ермаков, вы не поняли моих дружеских советов при первой встрече. Мне известно, что вы чрезвычайно заботливо опекаете пациентов. Если не прекратите, будете засыпаны в траншее украинской землей», — предупредил он. Это ускорило побег. У нас было уже 11 единомышленников. К сожалению, Евгений Осипов заболел тяжелой формой сыпного тифа. Мы пытались его лечить конспиративно, но кто-то выдал нас. Осипова отправили в тифозный блок — бежать пришлось без него.

23 декабря 1942 года, когда бушевала пурга, мы забрали в операционной 11 медицинских халатов, выбрались из корпуса через окно туалета, перерезали 7 рядов колючей проволоки и совершили побег. А через 20 суток вышли в расположение Шитовского партизанского соединения, где я стал началь­ником медицинской службы и ведущим хирургом…
 
Жертвы фашистских злодеяний не забыты. В Славуте на месте бывшего «Гросслазарета», в котором гитлеровцы уничтожали военнопленных с сентября 1941 г . по январь 1944 г ., создано мемориальное Поле Памяти. На нем в 640 братских могилах похоронены останки 150 тыс. советских солдат и офицеров, погибших за колючей проволокой лагеря смерти.

Максим ЕРМАКОВ, врач, Гомель.


Комментировать


comments powered by HyperComments