Две судьбы: незаконченный роман

21 апреля 2019


История любви доктора Сигизмунда Свентицкого   и писательницы Элизы Ожешко

Так как же они встретились в тот день в конце 1899 года? Перед нами фотография Сигизмунда Свентицкого, датированная 1900-м. Значит, точь-в-точь таким он был, когда переступил порог дома Элизы Ожешко. Он на четыре с половиной года старше ее, родился в октябре  1836-го, значит, сейчас ему 63. И был наверняка в том же цилиндре и с той же тростью. Элегантный, c виду почтенный. Доктор! 

А вот она — хозяйка. Столь же седая (седеть она начала еще в 26), с неизменно высокой прической, которую носит с целью казаться хоть чуточку выше, с морщинами, которые врезаны чересчур глубоко. Неудивительно: они настигли ее в большом количестве еще в 40, чему немало служили длительное напряженное чтение, ночное — при лампе — письмо, хронические проблемы с глазами, мучительные мигрени и частые огорчения. С возрастом не прошла любовь к бантам и кружеву. 

«Сигизмунд Свентицкий с сыном», — записано в дневнике. Сына зовут Витольд, ему 27 лет, он еще холост. Красивый. Немного похож на Адама Мицкевича. Все-таки внучатый племянник… 

Что подумали Сигизмунд и Элиза при первой встрече? Что друг другу сказали? Может, это было как в ее романе «В провинции»: «Они оба молчали, словно читали на лицах друг друга историю дней, проведенных в разлуке»? Наверняка она писала эти строчки, заглядывая в желанное будущее. А потом один из них, возможно, назвал дату — точную дату, когда они виделись последний раз (как это случилось с паном Болеславом и пани Винцентой на страницах романа). Однако кто это наверняка может знать…

В поисках информации про обстоятельства встречи Элизы Ожешко и Сигизмунда Свентицкого 28 октября 1899 года можно перечитать все ее письма, написанные в тот день и в течение следующих всем без исключения адресатам. Со многими она вела довольно щедрые и доверительные диалоги. Перечитать письма стоит хотя бы ради того, чтобы вконец убедиться: ни одной живой душе в целом мире она не раскрыла того, что думала и чувствовала в тот октябрьский день. С тем, что особенно дорого, обычно именно так и поступают. «Истинно глубокое чувство обыкновенно прячется от посторонних глаз»… Будь это совершенно погасшее чувство, она могла бы о нем говорить и писать как о чем-то чужом, отдаленном, что было как будто не с ней. 

Сразу после того, как в 1869 году из Мильковщины в Варшаву унеслось почтовым трактом письмо с пометкой «пану Юзефу Сикорскому» со строчками о том, что хоть развод и обошелся в шесть тысяч рублей, но свобода — «довольно милая вещь, даже несмотря на то, что ее уже никогда никак не использовать», Элизу еще больше обеспокоило положение дел в имении. 

Мильковщина приносила убытки, с которыми (с учетом всех понесенных в процессе развода трат) хозяйка никак не могла сладить. В Гродно у нее был знакомый адвокат Станислав Нагорский, который предлагал решить все проблемы одним разом: Мильковщину, хоть и почти за бесценок, продать. Человеку польской национальности в то время, когда вокруг хозяевами имений, конфискованных после восстания, становятся россияне, лишать себя своей земли добровольно считалось по меньшей мере очень недобрым тоном. Ей в этом «одиноком уголке удивительно уютно и мило», она здесь все больше сближается с «низким сословием» — и сближение это «неизменно приносит разуму пользу, а порой и настоящую радость сердцу». А он предлагает продать! Но, похоже, это было единственно возможное решение в ее ситуации. Об утрате отцовского имения Элиза будет сожалеть до конца дней, квалифицируя ее как одну из своих «нравственных ошибок», но Станиславу Нагорскому останется благодарной. 

Она увидит в нем того, кого хотела всю жизнь видеть рядом, в чьей поддержке очень нуждалась, по ком всю жизнь тосковала, — в этом седом бородатом адвокате она увидит отца, которого потеряла в два с половиной года, о благородстве и учености которого знала все из уст бабки Альжбеты (отец тоже был адвокатом). То, что Элиза Ожешко испытывала к Станиславу Нагорскому, человеку, «дороже которого нет на свете», было не столько любовью женщины к мужчине, сколько видоизмененной, как это бывает, любовью дочери к отцу. И это было поистине светлое и высокое чувство на почве несчастного расставания с Сигизмундом. 

Светлана Вотинова, Минск

Более подробно читайте в газете "Медицинский вестник" №16



Комментировать


comments powered by HyperComments