После родов — на бал?

16 октября 2017


Портрет графини Прасковьи Шереметевой кисти Николая Аргунова. 1803 год.
Портрет графини Прасковьи Шереметевой кисти Николая Аргунова. 1803 год.
В 18-м — середине 19-го века, если у дворянки не было явных проблем со здоровьем, она, находясь в браке, беременела постоянно на протяжении всего репродуктивного возраста. Дети появлялись на свет уже на первом году супружества. Ненаступление беременности в ближайшее время после свадьбы свидетельствовало о нездоровье одного либо обоих супругов или об отсутствии между мужем и женой интимных отношений (из-за слишком юного возраста невесты либо по причине антипатии), но только не о желании повременить с потомством. 

Роды после 40 лет в дворянской среде были распространенным явлением, что свидетельствовало о длительности репродуктивного периода и сексуальной активности в зрелые годы.

С детства дворянку приучали терпеливо переносить боль. Более того, повседневная жизнь ориентировала девочку на беременность как смысл женского существования. Многократные беременности воспринимались как естественное состояние.

Ожидание ребенка и связанные с этим переживания слабо представлены в мемуарах и письмах. В редких случаях об этом упоминалось — в большинстве сразу констатировался факт рождения ребенка. 

Спектр эмоциональных оценок беременности простирался от восторженного восприятия («надежда сделаться матерью всецело переполняла мое сердце») до нейтрального и даже явно негативного («на вечное свое несчастье, я, кажется, беременна»). 

На череду беременностей принципиально не влияли ни возраст женщины, ни степень ее образованности, ни повторность ее брака, ни чувства к супругу.

Княгиня Екатерина Романовна Дашкова, будущий директор Петербургской академии наук, впервые стала матерью в 16 лет, что воспринималось как норма и ею самою, и окружающими. Часто вторая беременность следовала сразу за первой — дети были погодками. Екатерина снова забеременела через 5 месяцев после первых родов. 

При отсутствии достоверных способов определения беременности дворянки полагались исключительно на личные ощущения и на отсутствие регул (в 18-м веке они часто назывались женскими немощами и часто обсуждались с ближайшими родственницами в переписке).

Ввиду ограниченности знаний самих дворянок ожидание исхода беременности могло длиться очень долго. Так, царица Прасковья Федоровна (1664–1723), обсуждая в 1722 году в письмах с дочерью герцогиней Мекленбургской Екатериной Ивановной ее возможную беременность, апеллировала к назидательным примерам из собственной жизни: «И я такъ была, годъ чаяла — брюхата, да такъ изошло. Сестра моя, княгиня Настасья, больше 15 лет все чаяла — брюхата и великую скорбь имела, пожелтела и распухла». Естественно, вырастив детей и преодолев верхнюю границу детородного возраста, женщина приобретала опыт распознавания состояния беременности, который могла передать взрослой дочери.

Надежным подтверждением беременности служило наступление ее середины. Вот как об этом сообщает упоминавшаяся герцогиня Екатерина Ивановна: «Милостью Божьею я обеременела, уже есть половина. А прежде половины писать я не посмела... ибо я подлинно не знала». Примерно в середине беременности женщины чувствуют первые движения плода — так они не только окончательно удостоверялись, что беременны, но и определяли приблизительный срок родов. 

«Чужая» беременность виделась, в первую очередь, как ухудшение самочувствия. Своя же собственная, особенно первая, могла запомниться, например, повышенной сонливостью («...на меня напал такой сон, что я спала по целым дням до двенадцати часов и с трудом меня будили к обеду»). 

Екатерина II, вспоминая об одной из своих беременностей, отмечала, что если бы она лучше «прислушалась» к своему организму, а не была вынуждена, подчиняясь придворному этикету, присутствовать на обязательных мероприятиях, где надо было долго стоять или наоборот, излишне двигаться без отдыха в течение дня, возможно, у нее не случился бы выкидыш: «Была у обедни, на обеде, на балу и за ужином. На следующий день я почувствовала боль в пояснице, призвали акушерку, и та предсказала выкидыш, который у меня и был в следующую ночь».

Беременность не воспринималась светскими женщинами как повод для изменения привычного образа жизни. Они не прекращали посещать приемы, балы, кататься верхом. Только в самом конце срока старались меньше выезжать и организовывали вечера у себя дома.

Именно заключительный этап беременности и приближавшиеся роды наиболее часто описывались в письменных источниках. Мемуаристки отмечали высокую восприимчивость на поздних стадиях беременности к происходящим событиям и свою реакцию на них в виде «страха». Так, княгиня Екатерина Романовна Дашкова не пишет, как изменилось ее времяпровождение в связи с беременностью, единственное, о чем упоминает, это поездка с мужем в его «орловские поместья». Очевидно, переезды считались для беременной женщины небезопасными, поэтому она специально сообщает об их благополучном завершении: «Я была снова беременна, но дорогой князь окружил меня таким заботливым попечением, что это путешествие не принесло мне никакого вреда».

Даже обычный променад по городу в карете имел риск выкидыша. Нередко это даже использовалось как средство избавиться от нежелательной беременности. Так, несчастливая в замужестве беременная Анна Петровна Керн иронизировала: «Только что ездила кататься с дорогим супругом. Сначала лошади чуть было не опрокинули карету, чему в душе я очень обрадовалась, в надежде, что это может повлечь за собой благодетельный исход, но нет, мы не вывалились».

Медики могли ограничить свободу перемещения беременной при ее плохом самочувствии или неблагоприятном исходе предыдущих родов. Тем не менее жизнь беременных дворянок мало отличалась от повседневности небеременных женщин. Они активно занимались собственными делами и даже совершали дальние, в том числе заграничные, переезды и морские путешествия.

Ссылаясь на обостренную интуицию, беременные дамы отказывались от приема назначенных снадобий. Во время второй беременности княгиня Екатерина писала: «У меня сделался жар, который скорее гнездился в моих нервах и моем мозгу, чем в крови; кажется, благодаря тому, что я упорно отказывалась принимать лекарства, предписанные мне докторами, через несколько дней у меня все прошло».

В начале беременности женщины жаловались на отсутствие аппетита, ели немного, даже постились (хотя формально беременные наряду с детьми и больными освобождаются от поста). 

Манера одеваться в период беременности почти не отличалась от обычной, специальной одежды для беременных не существовало (принято было перешивать платья из обычного гардероба).

Светская жизнь в столице предполагала легкие платья из тонких материалов, не подходящих для сырой петербургской погоды. Поэтому в мемуарах встречаются упоминания о простудах и болезнях, которые «в несколько месяцев страданий, попечений и тревог» сжигали жизни женщин.

Супруги беременных дворянок часто шутливо описывали состояние своих жен, иронизируя по поводу женских капризов: «Жена моя брюхата, без причуд, только не любит табаку, — знать, будет старовер».

По мере приближения родов многие мужья… стремились самоустраниться. Мемуары и письма пестрят сведениями о том, что молодых первородящих жен мужья «поручали», «отправляли», «перевозили», «отвозили», «сдавали на попечение», «сбывали с рук». 

Многие дамы осуждали подобное поведение и были убеждены, что пережить роды вместе с женой сложнее и важнее, чем участвовать в военной кампании. Так, мемуаристка Мария Волкова отмечала в дневнике: «Гагарины достойны сожаления. Князь Андрей решается отправиться в поход и предоставляет жене справиться с родами, как знает».

В лучшем случае заботливые мужья, провозглашавшие приоритет семейных ценностей, интересовались с театра военных действий самочувствием ребенка: «Семейное счастье ни с чем в свете не сравню. Вот чего за службу мою просить буду. Вот чем могу только быть вознагражден. Так, мой друг, сие вот одно мое желание. Что Лиза, ее кашель? Петруша, Ваня, Гриша? Напиши особенно о каждом. Что пятый, стучит ли?»

Однако не всякий мужчина, подобно Петру Вяземскому, способен (по крайней мере на словах) предпочесть спокойствие беременной жены своим честолюбивым «геройским» амбициям и открыто признаться ей в этом в момент общенационального патриотического подъема 1812 года: «Обязанности военного человека не заглушат во мне обязанностей мужа твоего и отца ребенка нашего. Я буду уметь соглашать долг сына отечества с долгом моим и в рассуждении тебя. Мы увидимся, я в этом уверен».

А вот князя Сергея Волконского, например, беременность молодой жены не остановила от участия в заговоре, изменившего их дальнейшую жизнь и, возможно, стоившего жизни их первенцу Николеньке (грудного сына мать вынуждена была покинуть, отправляясь за мужем в Сибирь). 

Муж графини Варвары Николаевны Головиной, присутствовавший при ее первых «ужасных родах», представлял скорее исключение. Она вспоминала: «Мой муж стоял близ меня, едва дыша, и я боялась, что он может упасть в обморок». 

Выкидыши случались довольно часто. Женщины связывали их причины с длительными переездами и тряской в дороге, общим переутомлением, верховыми прогулками, танцами на балах. Неслучайно Александр Пушкин предостерегал жену: «Не забудь, что уж у тебя двое детей, третьего выкинула, береги себя, будь осторожна; пляши умеренно, гуляй понемножку». Однако основная причина, по-видимому, в том, что женщины не были до конца уверены в беременности и не соблюдали в первом триместре необходимых предосторожностей.

Выкидыши, естественно, подрывали здоровье женщин (особенно на фоне отсутствия оперативных методов лечения в подобных случаях). Екатерина II в 1753 году с болью вспоминала о себе в бытность великой княгини: «Я бывши беременна, вероятно, месяца два-три; в течение тринадцати дней я находилась в большой опасности, потому что предполагали, что часть “места” осталась; от меня скрыли это обстоятельство; наконец, на тринадцатый день место вышло само без боли и усилий; меня продержали по этому случаю шесть недель в комнате при невыносимой жаре».

А вот как в 1834 году Надежда Осиповна Пушкина в письме дочери Ольге писала о выкидыше своей невестки Натальи Николаевны: «На последнем балу при дворе Натали сделалось дурно после двух туров мазурки; едва поспела она удалиться в уборную Императрицы, как почувствовала боли такие сильные, что, воротившись домой, выкинула. И вот она пластом лежит в постели после того, как прыгала всю зиму и, наконец, всю масленую, будучи два месяца брюхата. Напрасно говорила я, что она брюхата. Тетка ее утверждала противное, и племянница продолжала танцевать. Теперь они удивлены, что я была права». Надежда Осиповна, сама мать восьмерых детей, чувствовала себя уязвленной тем, что невестка своевременно не прислушалась к ее предостережениям и проигнорировала ее опыт.

Гораздо более искреннее отношение заметно в реакции свекра Сергея Львовича Пушкина, который сочувствует одновременно и невестке, и дочери: «Мама рассказала тебе все новости, дорогая Олинька, хорошие и дурные; Натали легче, но еще не совсем это кончилось. Когда я слышу разговоры о том, что в ней происходит, и когда подумаю, что ты в том же была положении, меня мороз по коже подирает»…

Дневники, мемуары, письма, написанные представительницами дворянского сословия, не описывали ни одного случая добрачной беременности и рождения ребенка до замужества. Вполне вероятно, что такие случаи были, но остались незафиксированными.

Беременность практически не отражена в живописи. Так, по портретам 18-го века нельзя сказать, беременна ли женщина. 

Первые изображения беременных дворянок встречаются в 1810-е годы. Одно из них — портрет графини Прасковьи Шереметевой (1803) работы Николая Аргунова.

Татьяна Лычагина, Минск.


Комментировать


comments powered by HyperComments