Анкета

«...Ваша сестра Юлия»

04 июня 2018


Фото предоставлены автором.
Фото предоставлены автором.
Имя баронессы Юлии Петровны Вревской (1841–1878) вошло в историю как символ человеколюбия.

140 лет назад был подписан Сан-Стефанский мирный договор между Российской и Османской империями, который завершил русско-турецкую войну 1877–1878 годов и имел огромное значение для освобождения балканских народов от османского ига.

События русско-турецкой войны позволили, пожалуй, впервые в истории проявить себя на общественном поприще русской женщине. «Барыни, до сих пор славившиеся своими куриными мозгами и куриными наклонностями, вдруг точно прозрели. Красный крест сестры милосердия сманил многих из теплых насиженных мест. Первый раз за все последнее время русская женщина, тщетно бившаяся в охватывающем ее со всех сторон омуте ничегонеделания, почувствовала под ногами что-то твердое. Вышла на тяжелый путь, но все-таки путь…» — писал русский писатель и журналист Василий Немирович-Данченко в книге «Боевая Голгофа».

Женщины создавали дамские комитеты, занимавшиеся сбором средств на нужды фронта, заготовкой белья и перевязочных материалов, приемом и размещением раненых в госпиталях и лазаретах. К 1 февраля 1878 года в России насчитывался 81 дамский комитет. Кроме того, женщины активно ухаживали за ранеными и болеющими воинами.

Одной из них была уготована обычная судьба обычной барышни: рано выйти замуж, быть примерной женой и матерью. Однако жизнь распорядилась иначе.

Двенадцатого апреля 1877 года на Скаковом поле в Кишиневе был оглашен царский указ о начале войны за освобождение болгарского народа от турецкого ига. В императорской свите была баронесса Вревская — от имени русского Красного Креста и общества петербургских дам она должна была преподнести подарки солдатам Дунайской армии. 

Дальнейшие ее поступки вызывают глубокое восхищение и даже преклонение перед этой великой женщиной.

На войну отправилось около 5 тысяч добровольцев, среди них художники Василий Поленов и Владимир Маковский, писатель Глеб Успенский, врачи Сергей Боткин и Николай Склифосовский. По всей России собирались пожертвования. Вревская продает свое имение Старицы в Орловской губернии и снаряжает на вырученные деньги санитарный поезд Красного Креста. Она сменила платье от дорогого портного на скромный и строгий костюм сестры милосердия и в составе Свято-Троицкой общины (20 человек во главе с настоятельницей Елизаветой Кублицкой) отправилась в Болгарию. «Я утешаю себя мыслью, что делаю дело, не сижу за рукоделием. Я скоро уезжаю в Яссы с другими сестрами Свято-Троицкой общины и буду работать там в 45-й военной больнице».


На фото санитарный обоз эвакуирует раненых 1877 - 1878 гг.

Тургенев написал Юлии напутственное письмо: «Мое самое искреннее сочувствие будет сопровождать Вас в Вашем тяжелом странствии. Желаю от всей души, чтобы взятый Вами на себя подвиг не оказался непосильным».

19 июня 1877 года отряд прибыл в румынский город Яссы. Через два дня из Болгарии хлынули потоки раненых и больных. 

В своих письмах к сестре Юлия рассказывает о военном быте: «Хотя я терплю тут большие лишения, живу чуть не в лачуге, питаюсь плохо, но жизнь мне эта по душе и мне нравится. Я встаю рано, мету и прибираю сама свою комнату с глиняным полом, надеваю длинные сапоги, иду за три версты в страшную грязь в госпиталь, там больные лежат в кибитках калмыцких и мазанках. Раненые страдают ужасно... Недавно одному вырезали всю верхнюю челюсть со всеми зубами. Я кормлю, перевязываю и читаю больным 
до 7 часов...

Затем за нами приезжает фургон или телега и забирает нас, 5 сестер. Я возвращаюсь к себе или захожу к сестрам ужинать. Ужин в Красном Кресте не роскошный: курица и картофель, все это почти без тарелок, без ложек и без чашек…

Не можешь себе представить, что у нас делалось, едва успевали высаживать в другие поезда... стоны… солдаты страдают ужасно… насекомые. Просто душа надрывалась. Мы очень устали и когда приходили домой, то, как снопы, валились на кровать. Нельзя было писать, и давно уже не читала ни строчки, даже газеты…

Много тут петербургских знакомых, но не видаю никого: у меня заняты мысли другим. Заказала сегодня себе большие сапоги, надо завтра купить и еще кое-что теплое; я решила пробыть сестрой милосердия всю зиму; по крайней мере дело, которое мне по сердцу…»

...«24 сентября. Мы сильно утомились, дело было гибель… до тысячи больных в день! И мы целые дни перевязывали до пяти часов утра».

«25 октября. У нас опять работа — завтра ждем 1 500 человек раненых. Сегодня было 800, но я нахожу, что работаю мало».

«21 декабря. Я теперь занимаюсь транспортом больных, которые прибывают ежедневно от 30 до 100 человек в день: оборванных, без сапог, замерзших. Это жалости подобно видеть этих несчастных поистине героев, которые терпят такие страшные лишения без ропота; все это живет в землянках, на морозе, с мышами, на одних сухарях. Да, велик русский солдат!»

Юлия Петровна отважно ухаживает за ранеными солдатами. Она научилась самостоятельно оперировать, ампутировать обмороженные пальцы, извлекать пули.

Дочь боевого генерала, она, конечно, представляла себе войну, смерть. Однако реальность превзошла представления — эта война способна была вызвать помрачение рассудка даже у стойкого мужчины. С передовой привозили покалеченные тела, которые мало напоминали человеческие.

Сама же она тоже терпела большие лишения — жила в лачуге, плохо питалась, не имела возможности нормально отдохнуть. 

«Я, конечно, не спала всю ночь от дыма и волнения, тем более что с четырех часов утра хозяйка зажгла лучины и стала прясть, а хозяин, закурив трубку, сел напротив моей постели на корточках и не спускал с меня глаз, — писала Вревская Ивану Сергеевичу. — Обязанная совершить свой туалет в виду всей добродушной семьи, я, сердитая и почти не мытая, уселась в свой фургон».

После четырех месяцев изнурительного труда отряду Вревской дали отпуск на два месяца… но она осталась!

«Императрица меня звала в Петербург. Князь Черкасский передал мне ее слова: “Не хватает мне Юлии Петровны. Пора уж ей вернуться в столицу. Подвиг совершен. Она представлена к ордену”. Как меня злят эти слова! Они думают, что я прибыла сюда совершать подвиги. Мы здесь, чтобы помогать, а не получать ордена».

Оказавшись в Бяле, фактически на линии фронта, Юлия приняла участие в сражении у Мечки, вынося под градом пуль из боя раненых и оказывая им первую помощь. 

«Родной и дорогой мой Иван Сергеевич! Наконец-то, кажется, буйная моя головушка нашла себе пристань в Болгарии, в передовом отряде, — пишет она Тургеневу 22 ноября 1877 года. — Нас пятеро сестер на 400 человек, раненые все очень тяжелые. Бывают частые операции, на которых я тоже присутствую. Я так усовершенствовалась в перевязке раненых, что на днях даже сама вырезала пулю, а вчера ассистировала двум ампутациям.

...всякая роскошь тут далека, питаюсь консервами и чаем, сплю на носилках раненого и на сене. Всякое утро мне приходится ходить за три версты в 48-й госпиталь, куда я временно прикомандирована, там лежат раненые в калмыцких кибитках и мазанках… И как Вы можете прожить всю жизнь на одном месте? Во всяком случае дай вам Бог спокойствия и счастья. Преданная Ваша сестра Юлия».

Однажды в госпитале кончился перевязочный материал, а нескольким солдатам необходимо было срочно сменить повязки, чтобы в ранах не началась инфекция. И тогда Юлия Вревская сняла с себя нижнюю сорочку, прошлась по ней утюгом и отдала сестрам со словами: «Не мешкая, разрежьте ее на бинты и перевяжите нуждающихся!» 

Тургенев в одном из писем того периода к своим друзьям говорил о Юлии Вревской так: «Это замечательное существо. Она фанатически готова на самопожертвование. Такой и умрет она». 

Мог ли он знать, что его слова окажутся для молодой женщины пророческими? Когда раненых начал валить сыпной тиф, слабый организм Юлии Петровны не выдержал — она заразилась. Болезнь протекала скоротечно и тяжело. Две недели она лежала без сознания на грязной мокрой соломе под ветхим навесом рядом с другими умирающими. За это время к ней не подошел ни один врач, боясь заразиться. И только солдаты, которым еще недавно помогала она, до последней минуты трогательно ухаживали за отзывчивой и нежной «сестренкой», за своей баронессой...

«Четыре дня ей было нехорошо, не хотела лечиться... вскоре болезнь сделалась сильна, она впала в беспамятство и была все время без памяти до кончины... очень страдала, умерла от сердца, потому что у нее была болезнь сердца», — так со слов очевидцев описывала последние дни Юлии ее сестра Наталия. 

5 февраля 1878 года сестра милосердия Юлия Вревская умерла во сне. 

Раненые сами выкопали могилу в промерзшей земле. Они же несли ее гроб. Похоронили Юлию Петровну в платье сестры милосердия около православного храма в Бяле. На могиле установлен скромный памятник из белого мрамора с надписью: «Сестры милосердия Неелова, баронесса Вревская. Январь 1878 г.».

Доктор Павлов писал: «Не принадлежа, в сущности, к Общине сестер, она тем не менее безукоризненно носила красный крест, со всеми безразлично была ласкова и обходительна, никогда не заявляла никаких личных претензий и своим ровным и милым обращением снискала себе общее расположение. Смерть Юлии Петровны произвела на всех нас, оторванных, подобно ей, от всего нам близкого, тяжелое впечатление, и не одна слеза скатилась при погребении тела покойной».

Из петербургских газет Тургенев узнал, что Вревской не стало. Потрясенный, он писал: «Она получила тот мученический венец, к которому стремилась ее душа, жаждая жертвы. Ее смерть меня глубоко огорчила. Это было прекрасное, неописанно доброе существо». В память о ней в сентябре того же года Тургенев создал одно из своих самых пронзительных стихотворений в прозе «Памяти Ю. П. Вревской»: «На грязи, на вонючей сырой соломе, под навесом ветхого сарая, на скорую руку превращенного в походный военный гошпиталь, в разоренной болгарской деревушке — с лишком две недели умирала она от тифа.

Она была в беспамятстве — и ни один врач даже не взглянул на нее; больные солдаты, за которыми она ухаживала, пока еще могла держаться на ногах, поочередно поднимались с своих зараженных логовищ, чтобы поднести к ее запекшимся губам несколько капель воды в черепке разбитого горшка.

Она была молода, красива; высший свет ее знал; об ней осведомлялись даже сановники. Дамы ей завидовали, мужчины за нею волочились; два-три человека тайно и глубоко любили ее. Жизнь ей улыбалась; но бывают улыбки хуже слез.

Нежное кроткое сердце и такая сила, такая жажда жертвы! Помогать нуждающимся в помощи она не ведала другого счастия, не ведала — и не изведала. Всякое другое счастье прошло мимо. Но она с этим давно помирилась — и вся, пылая огнем неугасимой веры, отдалась на служение ближнему.

Какие заветные клады схоронила она там, в глубине души, в самом ее тайнике, никто не знал никогда, а теперь, конечно, не узнает. Да и к чему? Жертва принесена, дело сделано.

Но горестно думать, что никто не сказал спасибо даже ее трупу — хоть она сама и стыдилась, и чуждалась всякого спасибо.

Пусть же не оскорбится ее милая тень этим поздним цветком, который я осмеливаюсь возложить на ее могилу!»

Ее подвиг послужил примером сотням русских женщин, выбравших профессию сестры милосердия. А благодарные болгары и по сей день считают русскую баронессу Вревскую своей национальной героиней.

Городская больница в городе Бяла носит имя Юлии Вревской.

Своенравная гостья

С Иваном Тургеневым Юлия Петровна познакомилась, вероятно, в 1873 году. Между писателем и Вревской завязалась искренняя дружба. Юлия Петровна была приглашена в имение Ивана Сергеевича в Спасском и, не взирая на осуждение света, пробыла там 5 дней.

Проводив Юлию, окрыленный Иван Сергеевич сделал запись: «В моей жизни с нынешнего дня одним существом больше, к которому я искренне привязался, дружбой которого я всегда буду дорожить, судьбой которого я всегда буду интересоваться».

В их переписке, достаточно личной, Тургенев позволяет себе намекнуть, что не затруднился бы «отдать яблоко Париса» ей. Только вот Юлия не согласна была делить «яблоко» с Полиной Виардо, с которой Тургенев фактически состоял в гражданском браке. Тем не менее подробностей мы не узнаем: Вревская либо не имела тайн, либо умела их хранить.

История Юлии и Ипполита

Когда они встретились, ей было 16, ему 44. Прославленный генерал Ипполит Александрович Вревский (1814–1858), герой Кавказа, приехавший в Петербург между боями, просил руки юной девушки, едва начавшей выезжать в свет. Она ответила согласием. Наверное, она ценила и любила этого человека, если согласилась принять его предложение, зная, что Вревский «женат» на черкешенке (официально брак не был признан) и имеет от нее троих детей. Николай, Павел и Мария считались «воспитанниками» барона и носили фамилию Терских.

Известно свидетельство, оставленное личным секретарем Вревского штабс-капитаном Арнольдом Зиссерманом в книге «10 лет на Кавказе»: «…он женился на дочери генерала Варпаховского, сиявшей молодостью, красотой, образованием и всеми качествами, способными вызвать полнейшую симпатию. С тех пор домашняя обстановка отчасти изменилась… и сам барон стал как будто мягче и приветливее».

Им суждено было прожить вместе лишь 8 месяцев. Вревский был смертельно ранен при штурме лезгинской крепости Кетури и спустя несколько дней скончался на руках у молодой жены. Это был единственный генерал, погибший на Кавказе. Барон не просто командовал войском, а находился на передовой вместе с солдатами.

Верность ему Юлия хранила до конца дней. 

От мужа ей достался не только титул баронессы, но и его незаконнорожденные дети. Она добилась для них баронского титула, но не смогла отсудить в их пользу долю наследства. Тогда вдова отказалась от части своего наследства в их пользу. За что петербургский свет прозвал ее «милой чудачкой».

Блистательная баронесса

«Баронесса... считалась в продолжение почти двадцати лет одной из первых петербургских красавиц. Я во всю свою жизнь не встречал такой пленительной женщины. Пленительной не только своей наружностью, но своей женственностью, грацией, бесконечной приветливостью и бесконечной добротой. Никогда эта женщина не сказала ни о ком ничего дурного и у себя не позволяла злословить, а, напротив, всегда и в каждом старалась выдвинуть его хорошие стороны. Многие мужчины за ней ухаживали, много женщин ей завидовали, но молва никогда не дерзнула укорить ее в чем-нибудь. Всю жизнь свою она пожертвовала для родных, для чужих, для всех».

(Из воспоминаний Владимира Сологуба).

Татьяна Лычагина, Минск


Комментировать


comments powered by HyperComments