Наталья Буринская — врач-токсиколог токсикологического отделения Витебской областной клинической больницы. Здесь круглосуточно оказывают медицинскую специализированную помощь при острых отравлениях химическими веществами, животными и растительными ядами. Наталья Владимировна хорошо помнит становление отделения. Непростыми были те годы, история, судьбы людей, проходивших лечение. Да и медики испытывали трудности разного характера. Тем не менее выстояли, выросли в технологиях, сохранили традиции и этический кодекс «команды первых». «Наше интервью может сорваться», — накануне предупредила меня Наталья Владимировна. И сразу стало понятно, что ей чужда медийность, в приоритете всегда пациент, к которому она поспешит, как только потребуется. Договорились встретиться в личное время доктора.
Токсикологическое отделение ВОКБ
Оказывает экстренную медицинскую помощь пациентам с острыми экзогенными отравлениями химическими веществами, животными и растительными ядами, осложнениями острых отравлений. В течение года в отделении проходят лечение более 2 000 пациентов. Функционирует 25 коек, из них 6 — реанимации и интенсивной терапии, 19 — терапевтического профиля (для долечивания).
Тесно сотрудничает с кафедрами анестезиологии и реаниматологии с курсом ФПКиПК, общей и клинической фармакологии с курсом ФПКиПК ВГМУ. Общими силами практиков и представителей научного сообщества ведутся исследования и разработка более эффекТивных методов лечения пациентов с химическими ожогами желудочно-кишечного тракта. В Министерстве здравоохранения Республики Беларусь утверждена Инструкция по применению «Способ лечения поражений верхних отделов желудочно-кишечного тракта при острых отравлениях веществами разъедающего действия, включающий эрадикационную терапию».
Предоставляет платную анонимную наркологическую и токсикологическую помощь пациентам, находящимся в состоянии длительного употребления спиртных напитков, купирование абстинентного синдрома. Консультирует врач-токсиколог.
Сочетание женской природы и сложной работы
Наталья Владимировна, только завершилось распределение в медицинских вузах, а помните, как это было у вас?
С волнением ожидала начала профессиональной карьеры, поскольку в те годы вакантных мест в регионе было очень мало. Казалось важным остаться в родном Витебске, ведь на руках был маленький сын, потому стремилась быть ближе к семье. Когда проходила интернатуру по общей терапии в 1993–1994 годах, в городе открылось токсикологическое отделение при Витебской ОКБ. Так сложилось, что в новое отделение набрали почти полный штат моих однокурсников. Лишь двое из десяти врачей тогда были старше, но и они пришли из смежных специальностей. Лилия Сергеевна Александрова, наш руководитель в то время, привнесла лучшие наработки из управления отделением реанимации.
Тридцать с лишним лет стажа — это больше, чем преданность делу. Чем ваше отделение отличается от других, какой у него характер?
У нас с самого начала сложилась замечательная атмосфера, сплоченная команда единомышленников, и это было решающим фактором, который долго удерживал нас вместе, несмотря на все сложности профессии. Конечно, не все остались из тех, кто пришел в первые дни, но сегодня, когда мы и сами приближаемся к пенсионному возрасту, три человека все еще в команде.
Помню свои впечатления на старте… У Лилии Сергеевны была необыкновенная выдержка, никто ни разу не видел ее раздраженной, взвинченной. Мы слушали ее «Сейчас все урегулируем!» и мечтали когда-нибудь действовать так же: четко, с уверенностью в собственных профессиональных силах. В экстренных ситуациях Лилия Сергеевна действовала спокойно, без лишней суетливости.
К нам руководитель относилась как к коллегам, без поблажек, но никого не обидела, умела общаться с каждым на его языке. Иногда пользуюсь ее методом вести диалог: настраиваю себя на спокойный размеренный тон, чтобы донести важную информацию структурированно. И это работает!
Люди считывают спокойствие, прислушиваются: диалог строится продуктивно, что особенно заметно, когда предстоит разговор с непростым контингентом.
К слову, многие не понимают, как можно так долго работать в отделении, когда знаешь, что твой пациент нередко асоциальный или без определенного места жительства. Моя наставница относилась ко всем одинаково ровно — как к пациентам.
Вне больницы ты можешь быть чиновником, бизнесменом или бомжом, но в отделении ты — человек, которому нужна помощь. И это правило без исключений. Никто не застрахован от сложной ситуации, роковой случайности.
Более того, мы сами можем оказаться на месте наших пациентов. Если на отдыхе укусит змея — это наш случай. Очень важно помнить мудрые слова о том, что все проходит. Непостоянны и трудные времена, и удача. И болезнь проходит, и жизнь. Если исходить из этой формулы, легко отсеивается шелуха и остаются ценности, которые являются опорными.
«Было интересно, трудно и страшно одновременно»
Как справляться с такими сложными пациентами, будучи хрупкой женщиной?
Нужно отметить, что во время моей учебы в институте на курсе звучало не очень много информации по токсикологии и то в основном военной — эта сфера для нас была чем-то новым. Было интересно, трудно и страшно одновременно. Ты еще молодой врач, тебе 25 лет, а ответственность невероятная! Работали втроем плюс заведующий, а в ночное время вдвоем: всегда дежурил токсиколог-реаниматолог. Такая тактика выручала: каждый знал обязанности другого. Были в некотором смысле универсалами. Сейчас градация более четкая, но опыт ценен, постоянно пополняется новыми случаями.
Еще из необычного помню, как готовилась принимать роды в токсикологии. Беременную женщину искусали шершни, количество укусов не поддавалось исчислению. Стресс, волнение вызвали схватки на сроке 36 недель. Удивительно, но аллергической реакции не было. Себе я это объясняю тем, что гормональная перестройка дала какую-то уникальную защиту матери и малышу. В итоге все сложилось хорошо, к ним успели специалисты из роддома. Но шанс принять роды в токсикологии на заре карьеры у меня был.
Увы, некоторые пациенты совершают необдуманные поступки, не учитывая последствия для своего здоровья. Иногда люди через отравление хотят наказать кого-то, добиться определенного поведения от близких, заставить их чувствовать вину. Но вредят не другому, а лишь себе.
Случаются и роковые ошибки, но это реже. Сложнее всего, когда человека привозят спустя несколько дней — уже и действующего вещества нет, а организм разрушен, и мы боремся с последствиями. Мы не всесильны, стоит это признать. Это сложный момент в работе.
Даже не рискую называть средства, которые использовались для суицидальных отравлений, поскольку профессиональная ответственность мне подсказывает, что кто-то может воспользоваться этой информацией не во благо.
Сложно было работать в пресловутые девяностые?
В 1990-е годы, когда страна училась выживать, предприятия останавливались, люди теряли работу, многие из них ломались, опускали руки. Сейчас о том времени снимают фильмы, а мы видели ситуацию и как обычные люди, и как медики…
Доступность лекарственных средств, накопленных в домашних аптечках, — увы, в кризисных ситуациях все это могло быть использовано. Хорошо, что сейчас лекарства под бо́льшим контролем, многие препараты рецептурные. Даже у меня нет «накопительной» аптечки дома — все приобретается по необходимости.
А вот алкогольных отравлений не стало меньше. И если раньше мы понимали природу наркотиков и алгоритмы их выведения, то формулы новых синтетических составов создают большую проблему для врачей нашего профиля. Их воздействие непредсказуемо.
Все-таки ваша специальность — высокострессовая. Есть особые рецепты, как справляться с выгоранием?
Думаю, что оно случается, когда человек видит и реализует себя лишь в работе. Все же необходимо иметь увлечения вне стен стационара. Когда есть тыл в виде семьи, с остальным можно справиться. Еще обязательно нужно найти свою музыку, хобби, все, что кардинально меняет атмосферу, дает отдых голове, телу. Для меня такой музыкой стал джаз.
У врачей своя «зависимость»: мы хотим видеть результат своих действий и усилий — это самая мощная мотивация.
Наверное, это и держит в профессии: в токсикологии ты видишь эффект быстро, понимаешь тенденцию, хорошо все идет или плохо. Поэтому до сих пор и не сменила отделение, хотя, признаюсь, пыталась уйти туда, где спокойнее. Но, как оказалось, там, где эффект от лечения не так быстро проявляется, мне не хватает этого «гормона успеха».
Ваш секрет построения успешного диалога с пациентами и их родными?
Уделяешь внимание родственникам и все рассказываешь честно, без прикрас — и люди понимают. Иногда вижу, что родственники истощены, они ведь и сами осознают, что алкоголь и другие вещества, которые не раз доводили их близкого «до токсикологии», однажды погубят.
Доктор не должен лебезить, подстраиваться, улыбаться и успокаивать, что все будет чудесно. Ты не можешь поручиться, что организм справится, даже если в 100 случаях из 100 схожая тактика сработала. Но людям нужны поддержка и ясность.
Важно выполнять непростую работу хорошо, но это правило касается любой профессии. На кону человеческие судьбы, и ответственность медиков — колоссальная, как профессиональная, так и личная. Не хочется нести на себе дополнительное бремя, думая, что могла бы сделать больше. Поэтому всегда делаю все по максимуму.
Вы бы хотели, чтобы кто-то из семьи продолжил династию?
Когда-то я не хотела, чтобы сын был врачом. Тогда, в 1990-х, мы чувствовали себя уязвимыми перед обстоятельствами, остро стоял вопрос жилья. Чтобы что-то заработать, приходилось брать больше дежурств, практически не выходить из больницы, а для сына мне хотелось другой судьбы. Мой опыт наложил отпечаток на мои рекомендации, да и сын буквально горел музыкой. Знаю, что музыкальное усердие очень схоже с теми умениями и навыками координации, которые есть у хирургов. Возможно, сейчас дала бы другой совет, ведь сын, как и я, рос в медицинской среде.
Мой отец Владимир Михайлович Концевой — кандидат медицинских наук, преподавал на кафедре фармакологии в Витебском медуниверситете, мама Нина Семеновна долгое время заведовала клинико-диагностической лабораторией при ВОКБ, а мой брат Александр Владимирович Концевой — заведующий отделением гемосорбции и гравитационной хирургии крови нашей больницы. Сын был включен во все наши разговоры. Да и у медицины сегодня совершенно другие условия, технологии, что не может не радовать.
С другой стороны, сын нашел себя в IT. Вероятно, у каждого свой путь. По моему наблюдению, ни одна династия не гаснет бесследно. Если в семье были врачи, то через поколение-два кого-то увлечет медицина. Уверена, что легко не будет, но то, как медицина развивается, очень воодушевляет.
Если бы удалось изменить одну вещь в мире...
Мы то поколение, которое помнит о войне по рассказам бабушек и дедушек. Их правда, их истории дороже и больнее любых прочитанных в книге. Именно поэтому, если бы я могла выбрать одну вещь, которую бы могла изменить в мире, то это бы и был МИР.
В детстве я так была впечатлена историями живых свидетелей Великой Отечественной войны, что убедила себя: в мире никогда такое не повторится. Но когда повестка дня транслирует конфликты в разных точках земли, по-особенному ценишь наш островок покоя и безопасности.
Конечно, мы все имеем военный билет, но хочется остаться в запасе, хочется, чтобы ни наши дети и внуки, ни все другие поколения не знали, что такое война. Моя профессия про спасение. Это моя ценность и мой ориентир.