Для главного врача Гомельской областной специализированной клинической больницы, депутата Гомельского областного Совета депутатов Олега Ядренцева чернобыльская авария связана со страницами личной биографии. Те дни многое изменили в его жизни.
Олег Иванович, как ваша судьба оказалась связана с Чернобылем?
В 1986 году я непосредственно в ликвидации последствий аварии не участвовал. Но летом работал главным врачом зонального штаба студенческих строительных отрядов в Буда-Кошелево. В него входили стройотряды не только Буда-Кошелевского, но и Ветковского, Чечерского и Кормянского районов, которые тоже пострадали. Тогда ребята как раз строили дома для переселенцев.
После окончания стройотрядовского сезона я остался работать в Буда-Кошелевском районе заместителем главного врача. Занимался организацией медицинской помощи местным жителям и переселенцам из южных районов. Наш район тоже относился к пострадавшим от аварии. Некоторые деревни впоследствии подлежали выселению. В итоге я 20 лет проработал в Буда-Кошелевском районе, куда прибыло несколько тысяч переселенцев с юга Гомельской области.
В мае 1987 года я был в 30-километровой зоне, то время запомнилось до мельчайших подробностей. Тогда было принято решение засеять на этой территории травяные и зерновые культуры. Земли распределили между районами Гомельщины: каждому нужно было засеять около полутора тысяч гектаров. Для медицинского обеспечения механизированных отрядов прикрепляли медиков. Мне предложили поехать — надо значит надо, без возражений, мы люди советские. Вместе с мехотрядом я отправился в 30-километровую зону. Мы прибыли в Брагин, оттуда получили направление в деревни Колыбань и Чиколовичи — они находились примерно в 20 километрах от ЧАЭС. Просто так въехать туда было невозможно: стоял блокпост, а 10-километровая зона была обнесена колючей проволокой. Пахотные земли порой доходили до нее.
Механизаторы работали весь световой день. Мы с санитарным фельдшером следили за максимальным соблюдением правил гигиены и безопасности, чтобы снизить вредное воздействие радиоактивных веществ. Например, кабины в тракторах должны были быть все время герметично закрыты, обязательно нужно было надевать респираторы.
У меня был радиометр СРП для измерения уровня радиоактивного загрязнения. Обратил внимание: трактор пашет, переворачивает землю плугом — и в борозде уровни радиации существенно ниже.
Какое было первое впечатление, когда приехали на место?
Я впервые увидел пустые, безмолвные улицы и дворы. Стояла тишина. Калитки, двери во многих домах были открыты. Казалось, что хозяева просто вышли по своим делам, возможно, совсем рядом, и скоро вернутся. Но мы понимали: никто не придет и не нарушит эту страшную тишину. Смотреть на это было непривычно, жутко и больно. У некоторых парней-механизаторов, которые сами стали переселенцами из других деревень, на глазах были слезы.
На ночлег мы ездили километров за 20 в деревню Гдень. Позже я узнал, что этот населенный пункт был относительно «чистым»: уровень радиации там был ниже. В конце села — огромное поле, лес. Дальше, в дымке, я отчетливо видел трубы Чернобыльской АЭС.
Ночевали в сельском доме культуры. Приезжали после работы поздно, уставшие. Каждый ставил свою раскладушку там, где было свободное место. Рано утром просыпались, умывались, завтракали и ехали на работы. Возможности принять душ не было, но воду для умывания и других нужд нам привозили водовозами в достатке.
Запомнилось еще, что у одного из водителей как раз в это время родился первенец. Тогда мобильных телефонов не было, новость сообщил кто-то из приезжих, возможно, работник другой смены. Радость у молодого отца была неимоверная. Глядя на него, мы и сами почувствовали тепло. Там, за чертой, жизнь продолжалась, и это грело души.
Если повернуть время вспять, вы бы отправились в эту командировку еще раз?
Для меня этот вопрос не неожиданный, сам себе его задавал. И понял: поехал бы, конечно. А кто, если не мы? Что будет, если все откажутся? Я сразу воспринял это как обязанность медицинского работника. Считаю так и сегодня. Чувство долга было, есть и будет во все времена, какими бы новыми и сложными ни были вызовы и задачи. Как такового страха не было, радиацию ведь не видно и не слышно. Больше всего нас тогда пугала неизвестность. Но, несмотря ни на что, оставить людей без медицинского сопровождения и помощи было невозможно. Это был мой вклад…
Цена ошибки
А как та поездка повлияла на вас?
Я словно увидел жизнь с другой стороны, переоценил ее, и это заставило о многом задуматься. У ошибок порой очень высокая цена, многое нельзя исправить, как бы ни старался. Поэтому так важны добросовестное, максимально ответственное отношение каждого сотрудника и атомной станции, и учреждений здравоохранения, образования, и любого другого. В медицине цена ошибки — человеческая жизнь. После Чернобыля я стал еще более требователен — и к себе, и к другим. Нужно человеческое отношение, но вместе с тем и строгий спрос. Никаких послаблений. В наше время принято продумывать пошаговые алгоритмы, четкие указания, как действовать в той или иной ситуации. Это правильно. Если бы сразу после чернобыльской аварии людям дали такую ценную информацию, негативных последствий было бы меньше.
Вы многое сделали для ликвидации последствий.
Своими глазами видел, какие меры принимались для помощи людям, и сам имел к ним отношение. Сразу все усилия направили на переселение жителей пострадавших регионов, всестороннюю помощь им на новых местах, а затем начались мероприятия по восстановлению территорий. На начальном этапе стартовала спецдиспансеризация, создавался государственный регистр лиц, пострадавших от аварии на ЧАЭС. Он существует и сейчас. Ликвидации последствий уделялось огромное внимание. Были разные формы работы, шел поиск оптимальных решений, ведь это была новая ситуация, никто точно не знал, что нужно делать. В населенных пунктах проводилась дезактивация: очистка водой или специальными растворами — так смывали радиоактивные элементы с жилых домов и других зданий.
Велось пристальное медицинское наблюдение за переселенцами. Определялись объемы обследований и их периодичность. Я занимался строительством ФАПов и амбулаторий. Самым большим объектом стала Буда-Кошелевская ЦРБ. Был построен отдельный корпус — родильный дом. Мы ввели его в эксплуатацию в 1996 году, а в 1998-м — новый корпус инфекционного отделения. Главный корпус появился в начале 2006 года. Все эти новостройки финансировались из средств, направленных на ликвидацию последствий аварии. Параллельно укрепляли материально-техническую базу учреждений здравоохранения, оснащая их современным оборудованием и аппаратурой.
С 1999 года я являюсь депутатом Гомельского областного Совета депутатов. Входил в состав Постоянной комиссии по преодолению последствий аварии на ЧАЭС, более 10 лет возглавлял ее. Мы посетили все пострадавшие районы, в том числе Полесский радиационно-экологический заповедник. Проводили совместные заседания с аналогичной комиссией Могилевского областного Совета депутатов.
Как вы восприняли известие о награждении вас в связи с 40-й годовщиной аварии на ЧАЭС почетной грамотой Министерства здравоохранения?
Оно в очередной раз напомнило мне то далекое время, когда пришлось находиться в 30-километровой зоне. Из всех периодов моей работы этот самый сложный, хотя ничего героического я не сделал.
Приятно, что сегодня в нашем государстве не забывают тех, кто принимал участие в ликвидации последствий аварии на ЧАЭС. Мой вклад оценен высоко. Поэтому награда мне особенно дорога.